Романтическая любовь

Можно ли говорить о психологии любви? Что такое влюбленность, и в чем ее отличие от подлинной любви? Каковы исторические корни романтической любви, и существует ли такая любовь в наше время? Как изменилась ее психология?

Здесь представлены избранные отрывки из книги Роберта Джонсона “МЫ: Глубинные аспекты романтической любви”.
В книге разбирается миф о Тристане и Изольде на фоне которого читателю становится более понятна суть романтической любви. В данном тексте мы опустили описание мифа, рекомендуем книгу для полного прочтения.

Романтическая любовь — это особый феномен, существующий в западной психологии и очень сильно заряженный энергетически. В нашей культуре ее можно считать религией; она становится той ареной, где мужчина и женщина занимаются поисками смысла, трансценденции, целостности и восторга.
В виде массового явления романтическая любовь представляет собой чисто западный феномен. Мы настолько привыкли жить в соответствии с убеждениями и традициями романтической любви, что считаем ее единственной формой «любви», на основании которой заключаются браки и вообще существуют любовные отношения. Мы считаем, что лишь такая любовь является «истинной». Но в любовных отношениях существует много такого, чему мы можем поучиться у Востока. Мы можем узнать, что в восточных культурах, например в индийской или японской, люди, вступившие в брак, любят друг друга, проявляя такое внимание и теплоту, о которых мы можем только мечтать, и тогда нам становится стыдно. Но по нашим понятиям их любовь не является «романтической». Их отношения не основываются на общности идеалов, и они не предъявляют друг к другу таких невыполнимых требований и нереальных ожиданий, как это происходит на Западе.

Романтическая любовь — не просто форма любви, а целая психологическая совокупность убеждений, идеалов, установок и ожиданий. Романтическая любовь не означает «любить», она означает быть «влюбленным». Это совершенно особый психологический феномен. «Влюбляясь», мы верим в то, что нашли конечный смысл жизни, открывающийся нам в существовании другого человека. Найдя свою недостающую часть, мы ощущаем целостность и полноту. Кажется, что жизнь стала наполненной сверхчеловеческой энергией, поднимающей нас в недосягаемые выси над обычным земным существованием. Такая недосягаемость является для нас верным признаком «истинной любви». Психологическая целостность включает в себя бессознательное требование, чтобы наш возлюбленный (или супруг) обязательно и постоянно вызывал у нас эту интенсивность чувств и восторг.

С типичной для западного человека уверенностью в собственной правоте мы полагаем, что наилучшие отношения между мужчиной и женщиной должны соответствовать отношениям «романтической любви». По сравнению с романтической любовью другие отношения кажутся нам слишком холодными и малозначащими. Но если мы, люди западной культуры, будем честными по отношению к самим себе, то признаем, что наша романтическая любовь протекает не так хорошо и гладко, как хотелось бы.
Несмотря на ощущение полного восторга, который мы испытываем в период «влюбленности», очень много времени приходится проводить в состоянии глубокого одиночества, уединенности и фрустрации, связанной с неспособностью к истинным и долговременным любовным отношениям. Обычно мы порицаем других за собственные недостатки, как правило, не осознавая того, что, наверное, именно нам самим следует изменить свои бессознательные установки, то есть ожидания и требования, которые мы связываем с окружающими нас людьми и отношениями с ними.

В этом заключается серьезный недостаток западной психологии. В этом же главная психологическая проблема западной культуры. Карл Густав Юнг говорил, что, обладая способностью увидеть психическую травму одного человека или целого народа, можно найти доступ к их бессознательному. Иными словами, излечивая психические травмы, мы приходим к осознанию самих себя. Если мы действительно предпринимаем определенные попытки понять романтическую любовь, она становится путем, который ведет нас к бессознательному. Если люди западной культуры освободятся от того, чтобы автоматически следовать своим бессознательным установкам и ожиданиям, они по-новому осознают не только свои отношения с окружающими, но и самих себя.

Романтическая любовь играла важную роль в истории многих народов. Мы можем найти свидетельства ее существования в Древней Греции, Римской империи, древней Персии и феодальной Японии. Однако наше современное западное общество обладает единственной культурой в своей истории, где романтическая любовь становится массовым явлением. Оно оказалось единственным обществом, в котором любовный роман становится основой брака, любовных отношений и культурного идеала «истинной любви».
Глубинные аспекты романтической любви
Идеал романтической любви возник в западной культуре в средние века. Впервые он появился в легенде о Тристане и Изольде, а затем в любовной лирике и песнях трубадуров. Этот идеал назвали «возвышенной любовью», а его модель заключалась в том, что верный рыцарь поклоняется прекрасной даме, которая в качестве символа абсолютной красоты и совершенства воодушевляет его и вдохновляет на подвиги; эта идеальная любовь дает возможность проявиться благородству, духовности, утонченности и остроумию. В наше время «возвышенная любовь» смешалась с сексуальными отношениями и браком, но мы по-прежнему сохраняем в себе средневековую веру в то, что истинная любовь должна заключаться в восторженном обожании того мужчины или той женщины, которые становятся для нас воплощением совершенства.

И для мужчин, и для женщин честный взгляд на романтическую любовь становится героическим испытанием. Оно заставляет нас посмотреть не только на прелести и возможности романтической любви, но и на противоречия и иллюзии, которые существуют у нас на бессознательном уровне. Героические путешествия и испытания всегда предполагают блуждание в темноте и преодоление препятствий. Но, преодолев их, мы обретаем новую возможность осознания.
Юнг открыл андрогинность психики: она состоит из маскулинной и фемининной составляющих. Таким образом, структура психики любого мужчины устроена так, что в своей совокупности она содержит богатство обеих частей, обеих сущностей, обеих составляющих сил и возможностей. Подобно «инь» и «янь» в древнекитайской психологии, эти взаимно дополняющие противоположности сбалансированы и уравновешены между собой. Ни одна человеческая ценность, ни одно качество не являются сами по себе полными: они должны быть соединены со своей маскулинной и фемининной «природой» в осознанном синтезе, если мы желаем достичь баланса и целостности.

Нашу способность к привязанности и любви относят к «фемининным» качествам, происходящим из фемининной части души. По контрасту считается, что обладание силой, умение держать ситуацию под контролем и защита территории относятся к качествам, характерным для маскулинной части души. Для того чтобы стать гармонично развитой личностью, каждый из нас — и мужчина, и женщина — должен развивать обе части психики. Мы должны быть способны справляться с любовью и силой, ослаблять и усиливать контроль, спонтанно отдаваться на волю судьбы — при этом каждое качество должно проявляться вовремя.

Когда мы говорим о чертах фемининности, то ни в коем случае не имеем в виду, что они «присущи только женщинам». Мы говорим о внутренних, психологических свойствах, которые являются общими и для мужчин, и для женщин. Когда мужчина развивает в себе силы внутренней фемининности, он действительно становится по-мужски более зрелым. Становясь более человечным, он больше проявляет себя как мужчина. Сильный мужчина — тот, кто может проявить свою любовь к детям и одновременно в течение рабочего дня участвовать в конкурентной борьбе делового мира. Сила его маскулинности возрастает и приходит в равновесие с характерной для его внутренней фемининности способностью вступать в отношения и развивать их, выражать свои эмоции и чувства.
Каждый из нас стремится к целостности, к тому, чтобы интегрировать все конфликтующие между собой части психики. Для такого объединяющего центра личности существует особый термин — «самость», который ввел Юнг.

Именно фемининность придает жизни смысл — связь с бытием других людей, способность смягчать власть любовью, осознание глубоких чувств и ценностей, уважение нашего земного существования, наслаждение земными красотами и интроспективный поиск внутренней мудрости. В быстром изменении этих качеств не много смысла. При помощи копий и мечей мы создадим наши империи, но эти империи не дадут нам ощущения смысла и цели бытия.

Жители Запада — дети своей внутренней нищеты, несмотря на то что во внешнем мире они имеют почти все, что хотят. Возможно, ни один народ в истории не страдал так, как мы, от одиночества и разобщенности, не имел столь смутного представления о ценностях и не был так невротичен. Мы подавили и подчинили себе окружающий мир силой кувалды и точностью электроники. Мы накопили беспрецедентное количество ценностей. Но только немногие из нас, только единицы действительно живут в мире с самими собой, свободны в своих отношениях, содержательны в любви и чувствуют себя в этом мире, как дома. Большинство из нас страдает в поисках смысла жизни, ценностей, из-за которых стоит жить, любви и искренних человеческих отношений.

Наша печаль порождена потерей этих свойственных фемининности ценностей, которые мы предали анафеме и вышвырнули из своей культуры. Постоянные войны; мужчины думают лишь о том, чтобы создать империю, овладеть территорией, накопить богатство и любой ценой покорить окружающий мир. Мы до сих пор называем это прогрессом.

В нашей культуре люди пользуются выражением «романтическая любовь» для обозначения любого взаимного влечения мужчины и женщины, практически не замечая никаких различий. Если между мужчиной и женщиной существуют сексуальные отношения, люди могут сказать, что между ними существует «романтическая связь». Если мужчина и женщина любят друг друга и собираются вступить в брак, люди говорят, что у них «роман», хотя фактически их отношения могут быть отнюдь не романтическими. Они просто могут иметь в своем основании любовь, которая абсолютно отличается от романа. Или женщина может сказать: «Я надеялась, что мой муж будет более романтичным». Но при этом она имеет в виду, что ее мужу следовало бы быть более внимательным, более заботливым и меньше скрывать чувства, которые он испытывает по отношению к ней. Мы настолько охвачены верой в то, что романтическая любовь — это «истинная любовь», что используем это понятие там, где вообще нет никакой связи с романтической любовью. Мы считаем, что если есть любовь, значит, должен быть «роман», а если есть «роман», значит, это любовь.

Тот факт, что, говоря о «романе», мы подразумеваем «любовь», показывает, что в глубине нашего мышления существует психологическая путаница. Эта путаница в мышлении и языке — симптом того, что мы перестали осознавать, что такое любовь, что такое роман и какая разница между ними. Мы смешали две психологические системы, существующие внутри нас, получив результат, опустошающий нашу жизнь и наши отношения.

Большинству из нас известны пары, никогда не проходившие через «романтическую» стадию любовных отношений. Возможно, их отношения начинались с дружбы, они знали друг друга очень долго, как знают друг друга обычные люди, и никогда не испытывали романтического влечения. Или же мы видели пары, начинавшие свои отношения с романтического всплеска, который постепенно сменился взаимным принятием друг друга как обычных людей. Они отказались от своих взаимных ожиданий совершенства другого и построили человеческие отношения, исключающие постоянное ожидание романтического восторга.

Нам очень трудно представить, что после окончания романа может существовать какая-то любовь, по крайней мере, если речь идет о жизнеспособной любви. Однако очень часто люди, прошедшие через роман, сохраняют то, чего не достает всем остальным,- любовь, взаимосвязь, стабильность и обязательства. В западной культуре существует изобилие романтических отношений: мы влюбляемся, разочаровываемся, переживаем великие драмы, полные восторга, когда роман разгорается, и полные отчаяния, когда чувства остывают. Взглянув на собственную жизнь и жизнь окружающих нас людей, мы увидим, что роман не обязательно переходит в прочные отношения или обязательства. Роман — это что-то совсем иное, совершенно постороннее, это отдельная реальность.

Именно здесь находится отправная точка нашего исследования: романтическая любовь — это нелюбовь, а комплекс установок в отношении любви: переплетение чувств, идеалов и реакций.
Западный идеал романтической любви был порожден в нашем обществе приблизительно в двенадцатом. В самом начале этот культурный феномен назывался «куртуазность» и означал «возвышенную», или платоническую, любовь. Куртуазная любовь представляет собой совершенно новое любовное отношение к человеку. Под влиянием определенных религиозных идей той эпохи куртуазная любовь идеализировала «духовные» отношения между мужчиной и женщиной. Она идеализировала фемининность; она учила жестокого рыцаря, жить, преклоняясь перед Фемининностью как таковой. Символом фемининности была прекрасная дама, которой он служил и которую обожал. По законам куртуазной любви каждый рыцарь соглашался подчиняться своей даме во всем, что относится к любви, привязанности, манерам и вкусу. В этой области она была его владычицей, его королевой.

Есть три основные черты романтической любви, помогающие нам ее понять. Первая: рыцарь и его дама никогда не вступают в сексуальную связь. Это идеализированные духовные отношения, созданные специально для того, чтобы поднять их над уровнем грубой материи и культивировать утонченную чувствительность и одухотворенность. Вторая черта возвышенной любви заключается в том, что рыцарь и дама не вступают в брак. Обычно прекрасная дама замужем за неким другим благородным человеком. Странствующий рыцарь обожает ее, служит ей и делает ее своим идеалом и духовным центром, но он не может иметь с ней близких отношений. Поступить иначе — значит сделать ее обыкновенной мертвой женщиной, а возвышенная любовь требует, чтобы он постоянно видел в ней божество, символ вечной фемининности и фемининности своей души. Третья черта возвышенной любви состоит в том, что люди, которые ее испытывают, постоянно ее поддерживают. Распаляя друг в друге страсть, они все время страдают от страстного стремления друг к другу и пытаются сделать это желание одухотворенным, видя в любимом человеке символ божественного архетипического мира и никогда не сводя свою страсть к обыденным сексуальным и брачным отношениям.

Идеал романтической любви настолько захватил западное воображение, что стал основной подспудной силой, стимулирующей написание стихов, песен, любовных историй и пьес. Французские любовные истории стали называться романами; из французского языка это слово с незначительным изменением перешло в английский. В этих романах присутствовали все великие темы, послужившие основой для нашей романтической литературы. Рыцарь видит прекрасную даму и восхищается ее прелестью и добротой. Он служит ей, воплощающей его внутренний идеал, его внутреннее видение вечной фемининности. Переполненный священной страстью, он никогда к ней не притрагивается, но проходит через трудные испытания и совершает в ее честь великие дела, постоянно оживляя в себе ощущение благородства, которое она в него вселяет. Для него она не женщина, а Бланшфлер, Прекрасная Изольда, Душа, Беатриче и Джульетта, ибо все они воплощают в себе архетипическую фемининность, ее божественную сущность.

Слово романтический и наш романтический идеал пришли к нам из романов. Романтическая любовь — это «книжная» любовь. Но это такая история, которая заставляет каждого из нас прожить ее по-своему в рамках земных человеческих отношений и практической жизни. Несмотря на сексуальную революцию и современную тенденцию сексуализации всех отношений, мы по-прежнему ищем в своих романах те же фундаментальные психологические паттерны: женщину, которая больше, чем женщина, выступающую в качестве символа чего-то божественного и совершенного, внушающего нам страсть, которая превосходит по силе физическую привлекательность и любовь и жаждет только поклонения. Мы ищем духовной напряженности, восторга и отчаяния, радостных встреч и трагических расставаний, как это бывает в романах. Мы можем ожидать, что культ любви, прямо Противоположный браку, одобряющий страстную любовь вне брака, основанный на стремлении к духовным отношениям, обладающим постоянной сверхчеловеческой интенсивностью, становится очень рискованным способом построения супружеских отношений. Тем не менее именно эти идеалы до сих пор лежат в основе наших паттернов возвышенной любви и брака! Понимаемые неправильно, эти унаследованные идеалы заставляют нас искать страсть ради страсти. Они вселяют в нас вечную неудовлетворенность, невозможность обрести совершенство, к которому стремится эта страсть. Эта неудовлетворенность омрачает любые современные человеческие отношения, создает недостижимый для нас идеал, который постоянно нас ослепляет, мешая наслаждаться красотой мира, существующего здесь-и-теперь.
Есть нечто вызывающее трепет в этой сохранившейся в культуре системе верований и убеждений. Однажды мы осознаем свою полную одержимость этой системой верований, которую лично мы никогда не выбирали, и свою подчиненность ей. Это происходит так, словно мы выносим ее из кино и литературы, из окружающей нас психологической атмосферы, и тогда эти верования становятся частью нас, впитываясь в каждую клеточку нашего тела. Все мы знаем, что понимается под «влюбленностью» и что наши отношения строятся на романе,- нет ничего легче, чем считать именно так. Каждый мужчина знает, какие чувства у него возникают в тех или иных отношениях и чего он вправе требовать от своей жены или подруги. Весь текст этого заклинания подробно записан в нашем бессознательном. Это и есть «роман».

Тем не менее есть нечто реальное и истинное в романтической любви независимо от того, насколько мы ее понимаем и в какой мере приемлем для нас идеал наших предков. Есть некая правда в прекрасных историях романтической любви, которые потрясают нас. Есть истина в благородных поступках рыцаря, в красоте и доброте дамы, в жертвенности, в почтительности, в благородных поисках и верности до самой смерти. В одухотворенности романтической любви содержится глубокая психологическая правда, которая отражается в нашей душе, побуждает нас к тому, чтобы мы стали лучше, чем сейчас, чтобы мы стремились к достижению целостности. Ни один человек, если он не сделан изо льда, не может оставаться равнодушным, услышав или прочитав эти древние романы, узнав о такой любви, испытаниях и преданности, которые открывают свойственные нам благородство, любовь, верность и все великое и светлое, что существует в человеке.

Если нам необходимо разобраться в том, что плохо в романтической любви, давайте выясним и что в ней хорошо. В своей чистейшей форме она является идеалом, несущим в себе огромную энергию, и, как всякий идеал, она содержит в своей глубине реальность. Такие идеалы становятся «окнами» в нашу душу; они позволяют нам увидеть существующую внутри нас реальность, то, как мы живем и чем являемся в действительности. Мы можем не понимать стоящей за идеалом истины, а можем лишь прожить ее на несоответствующем уровне своей психики, но истина все равно сохранится, чтобы обогащать нас и направлять к достижению целостности. Наша задача состоит в том, чтобы найти истину романтической любви и уровень, на котором эта истина может жить.

Очень трудно иметь объективный взгляд на роман. Такие попытки весьма болезненны, ибо мы боимся, что реальность уведет нас от любви, сделав нашу жизнь никчемной и холодной. Однако одна из основных потребностей современного человека состоит в том, чтобы научиться различать земную любовь, составляющую основу любых отношений, и романтическую любовь, представляющую собой внутренний идеал и путь во внутренний мир. Любовь не пострадает, если ее освободить от системы романтических верований. Престиж любви лишь укрепится, если ее отличать от романа.
Юнг как-то привел высказывание одного средневекового алхимика: «Только то, что разделено, может быть надежно соединено». Когда две вещи смешаны и запутаны, требуется их разделить, различить и распутать, чтобы позже они могли как следует синтезироваться. В этом состоит правильное понимание психологического «анализа»; анализировать — значит разделять запутанные нити внутренней жизни человека: смешанные ценности, идеалы, привязанности и чувства — так, чтобы впоследствии их по-новому синтезировать.

Мы анализируем романтическую любовь не для того, чтобы ее разрушить, а чтобы понять, в чем состоит ее суть и где она встречается в нашей жизни. Анализ должен всегда предшествовать синтезу, чтобы способствовать жизни. Все, что разделено на части, должно быть снова соединено вместе.
В романтической любви мы ищем любовной одержимости, взлета в заоблачные выси, стремимся найти в своих возлюбленных окончательный смысл жизни и исполнение надежд. Мы заняты поисками ощущения целостности.

Если спросить, где еще мы можем найти все эти ощущения, мы получим удивительный и печальный ответ: в религиозном переживании. Когда мы ищем нечто большее, чем свое Эго, то есть когда мы заняты поисками совершенства, ощущения внутренней целостности и единства, когда мы страстно желаем подняться над рутиной и разобщенностью личной жизни к чему-то необычному и беспредельному, это и есть духовное влечение.

Здесь мы сталкиваемся с парадоксом, который нас поражает. Хотя вообще нам не следует особенно удивляться тому, что романтическая любовь связана с духовным влечением и даже с религиозным инстинктом, ибо мы уже знаем, как понималась куртуазная любовь в момент ее возникновения много веков назад. Мы считаем ее любовью духовной, любовью, одухотворяющей рыцаря и его даму и поднимающей их над обыденностью и приземленностью к переживаниям иного мира, переживаниям души и духа. Романтическая любовь началась как внутреннее странствие под воздействием духовного влечения; сегодня мы снова в романической любви бессознательно стремимся к такому же внутреннему странствию.

В символизме любовного зелья мы внезапно сталкиваемся с великим парадоксом и глубочайшим таинством нашей современной западной психологии. Мы ищем в романтической любви не только земной любви и человеческих отношений. Кроме этого, мы ищем в ней религиозные переживания и ощущение целостности. В этом состоит смысл магии, чар и сверхъестественной природы любовного зелья. Это уже совершенно иной мир, недоступный прямому восприятию. Это уже область психического, бессознательного. Это место, неизвестное нашему западному сознанию, где живут наши душа и дух. Душа и дух — психологические реальности, которые существуют в нашей психике независимо от нашего знания об этом. И там же, в бессознательном, живет Бог, независимо от способа его воплощения. Все, что существует «по ту сторону», в области бессознательного, Эго воспринимает как происходящее за пределами естественной человеческой реальности. Религиозное устремление и вдохновение означают поиск единой основы человеческой жизни, единство самости, живущей вне мира Эго, в бессознательном, в незримом просторе души и символа.

Откуда эта дрожь в его членах? Войдя в келью святого Иоанна из Кросса, мы увидим тот же взгляд, то же мистическое созерцание. Переправившись через море в индийский храм, мы обнаружим там святого человека, пребывающего в таком же экстатическом трепете перед алтарем Шивы. Это тот же инстинкт, то же пламя страсти, которые приводят к тому же финалу — к трансценденции.
Романтическая любовь всегда была связана с духовным влечением. Это настолько очевидно, что не стоило бы упоминания, если бы мы не отворачивали свой взгляд и не пропускали очевидные истины. Если истина находится рядом, ее трудно заметить. Слушая любовные истории, поэзию, песни, дошедшие до нас со времен эпохи романтизма, мы можем лишь прийти к выводу, что влюбленный мужчина воспринимает женщину как символ чего-то универсального, духовного, вечного и трансцендентного. То, что он видит в женщине, заставляет его в конечном счете осознавать себя, понимать истинное значение жизни. Он видит особую открывающуюся в ней реальность; он чувствует себя гармоничным, благородным, утонченным, одухотворенным, воодушевленным, обновленным, лучшим из лучших, целостным мужчиной. Великие поэты-романтики не только не скрывают такой символизм — они воспевают его. Трубадуры и рыцари во времена Тристана делали это открыто. В отличие от нас, считающих себя чрезвычайно разумными, они полностью осознавали, что смотрят через призму романтической любви. Они сделали выбор в пользу того, чтобы не смотреть на женщину как на женщину, а превратить ее в символ вечной фемининности, души, божественной любви, духовного благородства и целостности. Мы можем обсуждать? является такой взгляд на женщину правильным или нет, следует боготворить женщину или нужно превратить ее в какой-то иной символ, наподобие иконы, с помощью которого мужчина-романтик может вступить в контакт с вечностью. Но в данный момент мы прежде всего должны понять, что все обстоит именно так.

В одной мексиканской песне о любви, на языке наивных поэтических откровений певец доносит до нас то, в чем мы часто не признаемся: «Ты всегда была смыслом моего существования. Обожание тебя — моя религия». Если человеческое бытие становится объектом такого обожания, когда возлюбленная обладает властью «проливать на нашу жизнь свет» или этот свет гасить, то возлюбленная становится для нас образом и символом Бога.

Это самое простое и точное описание того, что представляет собой романтическая любовь. Реальность, которая скрыта за романтической любовью,- это духовная жажда. Истина, которую западный мужчина непроизвольно и бессознательно ищет в романтической любви,- это внутренняя истина его души. Западный мужчина, не осознавая, зачастую против своего желания занимается поиском целостности, он неумолимо следует своему видению вселенского и вечного. Но именно образ женщины, который он воспринимает сквозь призму романтической любви, вдохновляет его на поиск и порождает его видение реальности.

Как же получилось, что современные мужчины не считаются с тем, что средневековые мужчины открыто прославляли и даже идеализировали? Это происходит потому, что мы осознанно не может найти места духовному подъему в своей жизни. Духовность вышла из моды, мы не понимаем, что она значит, и потому перестали считаться с этой человеческой потребностью. Наше сознание не интересует целостность, его интересует конечный результат, контроль над ситуацией и власть. Мы не верим в духовные потребности, а верим лишь в физиологические и сексуальные. Однако наше стремление к душе невольно находит дорогу в том месте, где мы никогда ее не искали,- в проекциях, идеалах, восторгах и отчаянии, страстях и желаниях романтической любви. В отсутствие другого канала, другой формы жизни в современной культуре наш религиозный инстинкт почти полностью исчез, удалился в укромное место, где ему позволено нелегально жить. Этим «местом» является романтическая любовь. Именно поэтому мы ощущаем абсолютную бессмысленность жизни, если мы не «влюблены», и поэтому романтическая любовь стала одной из величайших психологических сил в нашей западной культуре.

Эго мужчины, выросшего в западной культуре, сталкивается с множеством неприятностей, связанных с романтической любовью, так как по определению она не поддается никакому контролю. Она неконтролируема потому что мы тайно и бессознательно хотим, чтобы она была восторженной и возвышалась над ограничивающим рационализмом маленького, сжатого мира нашего Эго. Такой разрыв привычных связей и трансценденция Эго-сознания представляет собой «религиозное переживание», которое, по существу, мы ищем. На Западе мужчина приучен к тому, что Эго должно держать под контролем все, что находится внутри и вокруг него. Единственная оставшаяся в жизни сила, разрушающая нашу иллюзию «контроля» и заставляющая человека увидеть, что существует нечто вне рамок его понимания и контроля,- это романтическая любовь. Официальная религия и церковь давно уже не нарушают иллюзии, будто западный человек контролирует свою жизнь. Он либо сводит свою религиозную веру до банальности, либо вообще ее игнорирует. Он ищет свою душу не в религии, не в духовном переживании и не в своей внутренней жизни. Ту трансценденцию, то таинство, то откровение он ищет в женщине. Он просто приговорен к тому, чтобы влюбиться.

Мы сделали такое желчное замечание в отношении современной религии отчасти потому, что все относящееся к религии для большинства из нас начинает терять смысл. Карл Густав Юнг открыл подход, который возвращает нас к религиозным корням и в котором психика ощущается как душа, как реальность. Он обнаружил, что психологическая структура личности включает в себя независимую «религиозную» функцию. Это вовсе не говорит о необходимости следовать определенным вероучениям или догмам. Речь идет о том, что каждый человек появляется на свет с врожденным психологическим стремлением найти смысл жизни, испытать ощущение единения. Юнг определил, что большая часть жителей Запада, несмотря на свою сознательную веру только в материальное и рациональное, видит сны и фантазии, переполненные символами определенных качеств, которые люди стремились найти в религиозной жизни. Эти символы содержали в себе смысл целостности и видение мира, превышающего по своим масштабам мир Эго.

Можно взглянуть на географию своей психики и по-новому понять религиозную сторону жизни. Это та же способность к религиозному переживанию, но описанная на другом языке. Мы видим, что Эго, так называемое сознание, напоминает остров в огромном океане психики. Вне его, в океане бытия, за пределами мира Эго и того, что оно знает и может видеть, находятся отсутствующие части единой самости. Мы являемся психологическими существами: большая часть нашей сущности — не материальное тело, а психика, самую значительную долю которой составляет бессознательное.

Несмотря на то, что говорит популярная психология, неизвестные и бессознательные части в человеке значительно превосходят его осознанную часть. Мы не получаем ощущения смысла, значимости, целостности и исполнения желаний в пределах крошечного мира Эго. Мы ощущаем, что вне его существует нечто многократно превосходящее Эго, хотя и не знаем ни того, где нужно искать, ни того, что именно мы ищем.

Юнг считает, что наша потребность к исследованию неизвестного, возникающая из бессознательного, и наша потребность в религиозной жизни — по своей сути одна и та же потребность. Она хорошо известна еще с древних времен: «Познание человека — это первый шаг к целостности, а познание Бога — это абсолютная целостность». Климент Александрийский говорит в своей «Педагогике»: «Таким образом, оказывается, что величайшей наукой является познание человеком самого себя, ибо, если человек знает себя, он знает Бога». А Моноимос в своем письме к Теофрасту пишет: «Ищи его вне себя и узнай, кто же может овладевать всем, что существует внутри тебя, ибо ты говоришь: мой Бог, мой дух, мое понимание, моя душа, мое тело; пытайся узнать, почему ты печалишься и веселишься, любишь и ненавидишь… приходишь в ярость, осознавая, что этого делать не следует, и влюбляешься, понимая, что это напрасно. И если ты хорошо вникнешь в эти вещи, ты найдешь Его в себе, одного и Множество».

В прежние времена житель Запада переживал божественный образ через религию, мистическое созерцание, ритуал, который до сих пор сохраняет для него некую символическую силу, в образе исторической церкви, в откровениях Священного Писания, святых, в обществе единоверцев. Однако в последнее время он потерял этот древний сосуд с хранящимся там божественным образом. Если мы спросим себя, почему это произошло, то отчасти найдем ответ в истории о Тристане: патриархальность в нашем обществе по своему происхождению составляет лишь часть мышления, которая направлена на развитие маскулинности за счет фемининности, а в итоге — за счет целостности. Такое жесткое, изолированное сознание почти непроницаемо. Мы защищаемся от бессознательного, от чувств, от фемининности, от своей души. Единственным уязвимым местом, где душа может проникнуть сквозь современный защитный панцирь, является наша любовь.

Символический смысл любовного зелья заключается в том, что сверхъестественный мир через романтическую любовь внезапно вторгается в мир природный. Огонь спускается с небес! Мир души и духа, переполняющая энергия религиозных переживаний нашей души внезапно вторгаются в обычный мир человеческих отношений. Все, чего мы страстно желали, видение конечного смысла и целостности, внезапно открываются нам в образе иного человеческого создания.

Происходит моментальное открытие, состоящее в том, что наше инстинктивное стремление к целостности мы полностью спроецировали на нашу любовь. Мы извлекли божественный образ из храма, спустили его с небес и внезапно перенесли его в центр взаимоотношений двух человек. Магические чары любовного зелья несут в себе это невероятное превращение человеческих инстинктов и моментальное перераспределение и перенаправление человеческих энергий. Когда мы чувствуем, что нами овладела любовь, что мы находимся во власти некой избыточной силы, мы открываем заново свою религиозную жизнь. Как только мы в кого-то «влюбляемся», мир становится для нас настолько ярким и наполненным множеством смыслов, что никакой обычный человек вознаградить нас уже не может. Но, когда «влюбленность» проходит, мир сразу становится мрачным и пустым, несмотря на то что мы остаемся теми же человеческими существами, которые совсем недавно испытывали этот восторг.

Вот почему в своих взаимоотношениях мужчина и женщина предъявляют друг другу такие невыполнимые требования. Мы действительно верим в то, что простой смертный может взять на себя ответственность и сделать нашу жизнь целостной, осчастливить нас, придав жизни ощущение значимости, интенсивности и экстаза! Кто-то сказал: «Мудрость начинается с крепких объятий очевидности». Если мы перестанем испытывать воздействие любовного зелья и рассмотрим его как символ, тогда мы, по всей вероятности, очнемся, чтобы спокойно взглянуть на то, что происходит. Нам будет становиться все яснее, как мы смешали свою духовную жажду — стремление к божеству — с обычными человеческими отношениями. В этом заключается тайна познания, скрытая за таинством романтической любви: как жить с этими двумя мощными энергиями, признавая каждую из них, ибо мы так самозабвенно их смешали, что получили опасную смесь — любовное зелье.

Одна из особенностей западного мира заключается в том, что мы потеряли всякое ощущение присутствия души. Если бы нас спросили, что такое душа, мы бы не знали, что ответить. Слово душа не вызывает ни чувств, ни образа. В наших чувствах и нашей жизни нет ничего, о чем мы можно было бы сказать: «Вот моя душа». Это слово используют философы, теологи и поэты, но мы не знаем, почему они это делают, и втайне сомневаемся в том, что они сами это знают. «Душа», появляясь в речах и статьях, вносит в них оттенок сентиментальности.

Юнгианская психология возвращает нас к душе как к конкретной реальности, которую можно познавать, описывать и с которой можно непосредственно экспериментировать. Здесь находится точка соприкосновения между внутренней жизнью, существующей в древних религиях, и внутренней жизнью психологии архетипов. Они обе подтверждают реальность души и утверждают, что только через душу можно прийти к бессознательному, к внутренней жизни, скрытой за Эго и находящейся за пределами узких границ его периферийного зрения.

Юнг упомянул три аспекта, которые касаются души. Первый заключается в том, что душа — не расхожее слово, употребляемое всуе, и не предрассудок. Душа — это психологическая реальность, психический орган, она живет в бессознательном и оказывает глубокое воздействие на нашу жизнь. Душа — это часть бессознательного, находящаяся за пределами Эго, вне его досягаемости и связывающая Эго с бессознательным. Юнг считал, что душа — «приемник и передатчик», орган, который получает образы бессознательного и передает их сознательному Эго-образу.

Второе. Душа (и бессознательное) проявляется через символы, которые исходят из бессознательного в виде снов, грез, видений, фантазий и всех форм воображения. Смысл сделанного Юнгом чрезвычайно важного открытия заключается в том, что мы потеряли ощущение своей души, поскольку перестали признавать символы. Наш современный разум приучен считать, что символы являются иллюзией. Мы говорим: «Это только твое воображение»,- не имея понятия о том, что речь идет о наших отсутствующих частях, которые оказываются для нас «потерянным путем на небо». Эти части постоянно дают о себе знать на забытом языке души — языке образов и символов, поступающих через сон и воображение.

Третье. Для мужчины символом души является женщина. Если мужчина это осознает и знает, когда использует женский образ в виде символа собственной души, то он может научиться относиться к этому образу как к символу и жить внутренней жизнью. Юнг говорит: «Этот драгоценный символ женщины принадлежит ему». Когда мужчина понимает, что этот образ является его собственным, что он «принадлежит ему», он делает первый шаг к осознанию романтической любви. Он начинает видеть, что «каждый влюбленный принужден нести в себе воплощение этого вездесущего и нестареющего образа».

Буквально анима означает «душа». Она постоянно появляется в сновидениях и мужских мифах, чаще всего в образе женщины неземной красоты и божественного величия. Эту часть самого себя в женщине видит мужчина, выпивший любовное зелье. Мужчина думает, что в этой части он найдет смысл всей своей жизни, обретя полноту, целостность и экстатическое переживание.
Закон, согласно которому в мужчине живет фемининность, стоит выше закона, в соответствии с которым мужчина вступает в отношения с женщинами, но анима влечет мужчину к созданию особых отношений. Она воплощает способность мужчины к контакту с его внутренним миром, с внутренней реальностью его души и бессознательного. Любопытно, что она уводит его прочь от человеческих отношений. На определенной стадии эволюции наше отношение к душе и отношение к индивидуальной реальности находятся в постоянном конфликте, и этот конфликт становится критическим для сознания.

Женщина также имеет внутри эквивалентную психологическую структуру, которую Юнг назвал «анимусом». Анимус имеет такое же отношение к душе женщины, как анима — к душе мужчины. Анимус обычно проявляется в виде маскулинной энергии и воплощается в образах мужских персонажей в сновидениях женщины. Женщины относятся к своему анимусу совершенно иначе, чем мужчины — к аниме, однако существует один аспект, общий для мужчин и женщин: основу романтической любви всегда составляют проекции образов души.

Каждый мужчина должен уметь строить отношения с окружающими его людьми и владеть собой в любой ситуации. Но не менее важно и даже более необходимо, чтобы он научился входить в контакт с самим собой. До тех пор пока он не научится беспристрастно распознавать свои мотивы, желания и неиспользованные возможности, составляющие его самую интимную тайну, он не достигнет внутренней полноты или подлинной целостности. Внутренняя сила, которая постоянно заставляет нас добиваться исполнения нереализованных желаний и достижения недоступных ценностей, оказывается самой действенной силой в человеческой жизни. Такой силой для мужчины выступает анима, ибо она является его душой. Поэтому не стоит удивляться, что мужчина видит в ней богиню: ведь только она одна может придать смысл его жизни. Следовательно, конечный смысл должен быть найден внутри: мужчина должен вступать в контакт с внешним миром, черпая силы в своей внутренней целостности, не занимаясь бесцельными поисками вовне того самого смысла, который он находит на одиноких тропинках собственной души.

На протяжении многих столетий, со времени принятия христианства, Европа была настоящим перекрестком разных религий. Так как люди часто принимали христианскую веру под нажимом своих королей и императоров, они тайно или открыто продолжали поклоняться старым богам и богиням. В результате такого смешения «языческой» религиозной жизни с христианской верой и получилась религиозная эклектика, которая сегодня нас удивляет. Многие наши светские праздники, такие, как Первое мая или День всех святых, изначально были религиозными, сохранившимися от прежних народных религий, вытесненных христианством. То же самое относится к идеалам и верованиям. Многие прежние догмы и верования были объявлены ересью и искусственно вытеснены, но бессознательно они живут в нас и в нашей культуре. И на это есть причина: они отвечают психологической потребности и психологической реальности в рамках человеческого бытия, которое не находит отклика ни в «ортодоксальной», ни в «официальной» точке зрения.

Существует один надежный способ взглянуть на романтическую любовь как на психологическую силу. Она представляет собой особое средство сообщения, которое возвращает нам нечто выпавшее из нашей культуры и нашей жизни много лет назад. Человеческая природа имеет свойство самовосстанавливаться. Мы находим способ, даже бессознательно, зацепиться за то, в чем нуждаемся.

Одним из наиболее мощных ранних религиозных течений было манихейское, названное по имени персидского пророка Мани. В Европе эта религия получила название катаризм, так как люди, которые ее исповедовали, называли себя «катары», то есть «чистые». К двенадцатому столетию целые города и провинции южной Франции, будучи номинально христианскими, исповедовали катаризм; множество благородных семейств Европы были катарами. Во Франции это движение называлось альбигойской ересью по названию города Альбы, в котором находился его центр.

Одно из основных положений этого вероучения заключалось в том, что «истинная любовь» — это не обычная человеческая любовь, возникающая между мужем и женой, а почитание женщины-спасительницы, посредницы между Богом и человеком, которого ждут на небесах, чтобы приветствовать «чистоту» священным поцелуем и препроводить его в пространство Света. В отличие от этой «чистой» любви обычная человеческая сексуальность и брак являются проявлением животного начала и бездуховности. Катары верили в то, что любовь мужчины к женщине представляет собой как бы земную аллегорию их духовной любви к Царице Небесной.

Многие христиане считали катаризм реформаторским движением, направленным против коррупции и политиканства, существовавших в религиозных структурах. Патриархальная средневековая церковь, которая в течение долгого времени не соприкасалась с фемининной стороной души, стала материалистичной и догматичной. Она предлагала людям «откровения» в виде набора догм и учений, очень рациональных и маскулинных по своей сути. Она предполагала коллективные переживания ритуалов и догм там, где обычный человек не мог найти места для личного религиозного переживания. В отличие от патриархальной церкви катары воздействовали на человека силой личного примера и предлагали переживание Бога, которое в первую очередь было личным, индивидуальным и лиричным.
Катары верили в существование абсолютного добра и зла. Духовное начало — это олицетворение добра, а материальный мир несет в себе зло. Наши души — воплощение ангельской природы, божественной сущности,- спустившись с небес, попали в заточение в земную тюрьму. Ангел-герой, существующий внутри каждого из нас, стремится на небо к чистым духовным переживаниям, но Венера, богиня чувственности, держит нас внизу, в темноте материального мира. Чтобы обрести спасение, катары стремились стать «чистыми», преодолеть все искушения и соблазны, которые Венера расставляет у них на пути: они отказывались от сексуальных отношений, умеренно питались, избегали чувственных устремлений, заманивающих нас в этот мир, полный зла и страданий. Таким образом, катары не вступали в брак и избегали сексуальных отношений.

Центральное место в этом культе занимала фигура женщины-спасительницы, воплощения чистоты, одетой в белые одежды и ожидающей нас на небесах, чтобы сопроводить к божественному престолу. Для катаров спасение наступало только после физической смерти: душа покидала грешное тело и поднималась навстречу небесной госпоже. Но для катаров-мужчин приготовление к освобождению от телесной оболочки состояло в созерцании женщины — не в качестве жены, земной подруги или сексуального партнера, а в образе Спасительницы, чтобы страстно ее обожать, то есть всегда лишь в качестве символа, в виде напоминания о существовании «другого мира», света и чистоты.

Официальная церковь объявила катаризм ересью, и святой Бернард Кларивосский загнал его в глубокое подполье, превратив в мишень для крестовых походов. Но, подобно любой популярной идее, находящейся в подполье, это учение возникло в другой, более светской форме. Учения и идеалы катаров внезапно проявились в культе куртуазной любви, в песнях и поэзии трубадуров и, конечно, в «романах». Некоторые историки культуры полагают, что куртуазная любовь — это произвольное «светское» продолжение катаризма, что рыцари и дамы, впервые вступившие в отношения куртуазной любви, были катарами, продолжавшими служить своей религии под личиной светского культа любви. Для внешнего наблюдателя эти отношения выглядели новыми и элегантными любовными отношениями, новым способом любви, клятв и мести, относящимся к прекрасным дамам. Но для человека, принадлежавшего этому обществу и знавшего «код», они были аллегорическим воплощением идеалов катаризма.

Идеал куртуазной любви распространился на всю феодальную Европу и положил начало революции в наших установках по отношению к фемининным ценностям любви, взаимоотношениям, утонченным чувствам, преданности, духовному опыту и поиску прекрасного. Эта революция в конце концов превратилась в феномен, который мы называем романтизмом. Изменив наши установки в отношении женщины, романтизм сохранил странное раздвоение чувств. С одной стороны, западный мужчина стал смотреть на женщину как на воплощение абсолютной чистоты, святости и целостности. Женщина стала символом анимы, «моей госпожи Души». С другой стороны, пойманный в рамки патриархального мышления, мужчина продолжал считать женщину воплощением «фемининной» эмоциональности, иррациональности, мягкости и слабости. Все эти черты скорее присущи мужской фемининности, чем характерны для земной женщины.

До сих пор западный мужчина не может перестать смотреть на женщину как на некий символ, не может увидеть в ней просто женщину, человеческое создание. Он пойман в ловушку амбивалентных чувств, которых не испытывает по отношению к своей внутренней фемининности, иногда спеша к ней в поисках потерянной души, иногда презирая ее как лишнее жизненное неудобство, как «усложнение устройства» своего патриархального механизма. Это болезненное расщепление внутри мужчина проецирует на реальную женщину, и война, которую он ведет, идет за ее счет.

Со времен куртуазной любви произошли некоторые изменения. Сначала романтическая любовь, существуя в качестве духовного идеала, запрещала сексуальные отношения или браки между возлюбленными. Они чувствовали, что такое страстное обожание, присущее иному миру, не может быть смешано с личными отношениями, с браком и физиологическим контактом. Мы же, наоборот, всегда смешиваем роман с сексом и браком. Главное утверждение, которое не изменялось на протяжении многих веков, заключается в следующем: мы бессознательно верим в то, что «истинная любовь» должна быть взаимным религиозным обожанием такой чрезвычайной силы, что мы должны чувствовать, как в нашей любви открывается все небесное и все земное. Но в отличие от одухотворенных предков мы пытаемся принести этот культ в свою личную жизнь, сочетая его с сексом, браком, приготовлением завтрака, платой налогов и воспитанием детей.

Благородная вера в то, что истинная любовь может существовать только вне брака, до сих пор живет у нас внутри, бессознательно воздействуя на нас гораздо сильнее, чем мы думаем. Муж полагает, что жена будет заботиться о детях, о том, чтобы на столе была еда, вносить свою лепту в семейный бюджет и оказывать ему поддержку в ежедневной борьбе за существование… Но другие его части хотят, чтобы она была воплощением анимы, Пресвятой Девой, обладающей неземной красотой и совершенством. Он удивляется, как может чистая и ослепительная богиня, которую он обожал, превратиться в обыкновенную жену, которая к тому же оказалась совершенно бестолковой. Женщина видит, как ее муж работает, платит налоги, чинит машину и защищает свои интересы, то есть живет обычной жизнью. Она удивляется, не понимая, что произошло с тем рыцарем, который обожал и боготворил ее, помещая на пьедестал, и куда исчезли такие бурные, восторженные и полные блаженства переживания. Прежняя бессознательная вера возвращается, чтобы вновь поселиться у них в доме, постоянно нашептывая, что «истинная любовь» — это нечто иное и ее нельзя обрести в обыденной брачной жизни.

Сколько подобных ужасных раздвоений существует вокруг нас! С одной стороны, мы хотим стабильности и связи с обычным человеком. С другой стороны, мы бессознательно жаждем встретить того, кто воплощал бы в себе душу, олицетворял для нас божество и пространство света, кто приводил бы нас в состояние религиозного поклонения и наполнял нашу жизнь восторгом. Здесь без труда можно найти живущую в нас фантазию катаризма, представляющую собой замаскированный религиозный идеал.
Каждый из этих идеалов несет в себе психологическую истину. Каждый воплощает в себе игру нашей фантазии, говорящей о том, кем мы являемся, из чего мы сделаны и что нам нужно.

Куртуазная любовь, религия катаров и их последователей вселяли в мышление западного человека самую сильную фантазию, которую сегодня вселяет в нас романтическая любовь. Однако эта трепетная фантазия вовсе не является иллюзией. Всякая фантазия — реальность, которая выражается символически и возникает из неизвестного источника. Катаризм — это фантазия об обретении человеком потерянной души. Это чудесная фантазия, открывающая реальность внутреннего мира, реальность души, реальность Бога, показывающая, что мы можем действительно обрести этот мир, красоту и общение с богами.

Многие мужчины согласились бы с тем, что романтическая любовь — «выдумка». Однако они не поняли бы, насколько велик и важен для нас этот феномен, считающийся выдумкой, которая вместе с тем является правдой, имеет право на жизнь на соответствующем уровне понимания. Но стоящую за фантазией истину следует добыть. Чтобы обрести эту реальность, нам следует взглянуть на то, что стоит за фантазией и ее символами. Мы должны перестать проживать фантазии катаризма и куртуазной любви в буквальном их понимании: во внешнем мире, со смертными людьми, в пространственно-временном измерении.

Необходимо проживать истину этих фантазий как внутреннее событие, внутренний факт, ощущаемый во вневременном царстве Ее Величества, существование которой мы сейчас утверждаем.
Собирается ли он проживать с ней часть самого себя? Возьмет ли он на себя ответственность за собственную непрожитую жизнь? Возвратить душу внутреннему королю буквально означает взять ответственность за жизнь своей души, не возлагая этой проблемы на женщину.

Этот вопрос является очень болезненным для современного мужчины. Он настолько привык к своим постоянным попыткам проживать часть своей непрожитой жизни через других людей, что перспектива лишиться этой возможности выглядит как несчастье. Он чувствует, что все наслаждение и страсть жизни сосредоточены в надежде, что в один прекрасный день появится женщина, которая сделает его целостным, а его жизнь — совершенной. Ему очень тяжело принимать, что он живет с женщиной в близости и не пытается прожить через нее свою жизнь.

Это же обстоятельство не менее затруднительно и для женщин. Многие женщины готовы поднять мятеж против своей постоянной роли домохозяйки, воспитательницы детей и служанки. Но лишь некоторые из них возражают против того, чтобы стать экраном для проекции мужской анимы. Наша культура приучает женщину к мысли, что ее роль заключается в том, чтобы не оставаться простым человеческим созданием, а представлять собой зеркало, в котором мужчина смог бы увидеть свой идеал или фантазию. Она должна постоянно прилагать усилия, чтобы походить на голливудских звезд; она должна одеваться, следить за собой и вести себя, как бы подгоняя себя под коллективный образ анимы. Она должна быть личностью ровно настолько, насколько это соответствует мужской фантазии.

Многие женщины так свыклись с этой ролью, что сопротивляются любым изменениям подобного паттерна. Они хотят продолжать выступать для мужчины в образе богини, вместо того чтобы быть простой смертной, ибо есть что-то привлекательное в том, чтобы тебе поклонялись и обожествляли тебя. Но за эту роль приходится платить высокую цену. Мужчина, который видит в женщине богиню, не относится к ней как к женщине. Он воспринимает ее лишь как собственную проекцию, собственную божественность, которую перенес на женщину. И когда его проекция исчезает, когда она перемещается на другую женщину, его обожание и поклонение перемещаются вместе с проекцией. Если между мужчиной и женщиной не установлены нормальные человеческие отношения, при исчезновении проекции не остается совершенно ничего.

Многие люди это чувствуют, поэтому они тратят огромные силы и массу времени на то, чтобы найти способы сохранения существующих между ними проекций, позволяющих фантазии жить в межличностном пространстве, цепляясь за чувства сверхчеловеческой интенсивности. Когда люди говорят о способах сохранения в браке романтических отношений, сохранения страсти или об «уверенности в том, что ваша супруга по-прежнему вас любит», они полагают, что единственной возможной основой для «отношений» являются проекции. Они полагают, что, едва проекциям будет позволено исчезнуть, не останется никаких оснований для близких отношений или брака, поэтому большинство способов сохранения брака основано на манипуляции проекциями и на их реанимации. Западный мужчина не считает, что возможны отношения между двумя обыкновенными земными созданиями, что они способны любить друг друга как обычные, несовершенные люди и могут спокойно отнестись к исчезновению проекций. Однако именно это и нужно. В конечном счете длительные отношения могут существовать только между теми, кто способен смотреть друг на друга как на обычных несовершенных людей, которые любят друг друга без иллюзий и пустых ожиданий.

Проекции имеют свои законы. Мы можем манипулировать проекциями, можем искусственно их стимулировать и даже в течение какого-то времени оживлять. Но всегда наступает момент, когда проходят символические «три года», сила любовного зелья пропадает, проекции исчезают.

Если мужчина находит правильный выход, перед ним открывается новый мир. Он узнает, что есть части его личности, потенциальные силы и возможности, которые он не может прожить и реализовать через женщину. Он осознает, что не может делать женщину носителем своей непрожитой жизни и нереализованных возможностей. Он верит, что существует много вещей, которые он должен делать сам и для себя. Он должен иметь собственную внутреннюю жизнь. Он должен служить ценностям, имеющим для него значение. У него должны быть интерес и энтузиазм, которые исходят из его собственной души и не определяются изменениями в его отношениях с женщиной. Он означает осознание своей индивидуальности, своей жизни, отличной от той, которую он ведет с женщиной.

Поступать так — не значит наносить ущерб своим отношениям с женщиной. Наоборот, именно такое поведение делает возможными отношения между мужчиной и женщиной. Поскольку мужчина освобождает женщину от роли хранительницы его души, впервые появляется возможность посмотреть на нее как на женщину, признав ее индивидуальность, уникальность и человеческие качества. Он осознает, что она тоже должна быть личностью, иметь собственную жизнь и свой смысл жизни. В свою очередь, ей не следует ни проецировать себя на мужчину и проживать свою жизнь через него, ни служить оставшуюся часть жизни экраном для его непрожитой части.
В этой эволюции поставлен на карту огромный потенциал. Это возможность для человека стать целостной личностью и вместе с тем формировать гармоничные отношения с другим человеком.

Когда мужчина осознает, что пытался прожить свою жизнь через другого человека, он обычно упускает реальные возможности и делает поспешные выводы. Он начинает рассуждать об уходе от жены, чтобы «найти себя». Он думает о том, что не сделал во время супружеской жизни. Он хочет иметь определенную цель в жизни и достичь ее, ибо чувствует, что жизнь от него ускользает. Он хочет снова вернуться в школу, начать новую карьеру, самоутвердиться, сесть на диету, пойти туда, куда он не мог пойти, и делать то, что не успел сделать раньше.

Если бы он посмотрел объективно на эти идеалы, то смог бы заметить, что может осуществить большинство из своих планов (и сделать это очень хорошо), оставаясь в браке или сохраняя близкие отношения с женщиной. Ему не следует ставить себя в ситуацию или/или: «Или моя индивидуация — или мой брак». Причина, по которой он не делал того, что хотел, заключается не в том, что он женат, и не в том, что у него на пути стоит жена. Истинная причина — в том, что у него не хватало самодисциплины или воображения, чтобы сделать что-либо для себя. Он полагал, что жена проживет за него его непрожитую жизнь. Он считал, что она наполнит его жизнь и сделает ее целостной безо всякой помощи с его стороны. Но наступает день, когда мужчина внезапно осознает свою неполноту, свою незавершенность, видит, что не делает ничего для , собственного развития, и тогда он начинает ненавидеть жену больше, чем самого себя. Он считает, что она «стоит у него на пути», «тянет его вниз», «мешает ему оставаться самим собой». Такая установка лишь удлиняет цикл проекции.

Мужчина, выбирающий такой путь, обычно разрывает существующие отношения, заявляя о том, что самостоятельно собирается менять свою жизнь, а затем отправляется на поиски другой женщины, которая решит все его проблемы и наполнит смыслом его жизнь, причем без всяких усилий. Он снова пытается прожить неосознаваемую часть своей личности через женщину. Он сменяет женщину, но стиль жизни остается прежним, а значит, не изменяется и жизненный путь. Его «индивидуальность» становится уловкой, замкнутым сторонним путем, ведущим назад в дремучий лес. Если же мужчина сохраняет связь с женщиной или супружеские отношения и при этом берет на себя ответственность за свое развитие, он способен открыто и честно посмотреть на свою проблему.

Для нас чрезвычайно важно осознать, что мы нуждаемся в обеих сторонах жизни: нам необходима индивидуальность и отношения с данной конкретной личностью. Мы не можем иметь одно вместо другого. Ни один человек не может быть полностью индивидуален, пока не включен в отношения с другим человеком, и его способность к истинным отношениям растет пропорционально степени его индивидуальности. Эти два аспекта жизни издавна связаны крепкими узами, ибо являются двумя проявлениями одного архетипа, двумя воплощениями одной реальности.

Романтизм обнимает полярные противоположности, он идеализирует божественный и экстатический мир, не оставляя места для обычной человечности. Обычная жизнь с присущими ей обязательствами, преданностью, соблюдением правил, исполнением долга и концентрацией на повседневном человеческом бытии для наших романтических предрассудков слишком приземлена, глупа и грустна.

С точки зрения мужчины, «любить» — значит соединить свою жизнь с обычной женщиной, а не с идеальным образом, своей проекцией. Это означает иметь отношения с реальной женщиной, ценить ее, идентифицироваться с ней, подтверждать ее ценность и святость, принимать ее такой, какая она есть, со всей ее сложностью, включая и теневую сторону, ее недостатки и все, что делает ее простой смертной.

Быть «влюбленным» означает совершенно иное: «влюбленность» направлена не на женщину, а на аниму, на мужской идеал, мужскую мечту, фантазию, надежду, ожидание, страсть к внутреннему образу, который он принимает за реальную женщину.

Моя болезнь не такая, как другие;
Она радует меня.
Я наслаждаюсь ею; моя болезнь — то,
Чего я так жажду,
И боль моя-мое исцеление!
Здесь нет места жалости:
Моя болезнь явилась ко мне, ибо я ее жаждал.
Это надежда,
Ставшая моей болезнью.
Но я так наслаждаюсь,
Лелея свою надежду,
Что готов страдать бесконечно.
И в моей боли столько радости,
Что я изнываю от наслаждения.
Кретьен де Труа

Это слова одного из величайших поэтов, жившего во времена трубадуров, это голос того, кто первым записал один из великих «романов» эпохи раннего романтизма. Как прекрасно он описал странную, неуловимую связь между романом и страданием! Кажется, что страдание является неотделимой частью романа; об этом знают все мужчины и женщины, которые когда-то были влюблены. Мы можем пытаться этого избежать и иногда думаем, что избежали, но всякий раз страдание подстерегает нас там, где мы меньше всего ожидали. Даже слово «страсть», хорошо знакомое всем, первоначально означало «страдание».

Страдание внесли в роман наши предки, которые, в отличие от нас, действительно воспринимали роман как дисциплину духа. Научив искать в женщине или мужчине идеал совершенства, который невозможно воплотить в грешном теле, они приговорили нас к бесконечному циклу неоправданных ожиданий, сменяющихся горькими разочарованиями.

Более того, абсолютная правда заключена в том, что мы ищем свои страдания! Мы держимся за страдание, как если бы оно являлось неотъемлемой частью романтических переживаний и без него было бы невозможно существовать. Создается впечатление, что мы бессознательно наслаждаемся страданием. «Оно радует меня, я наслаждаюсь им». Даже если мои надежды тщетны, если они приносят мне больше боли, чем восторга, «я так наслаждаюсь, лелея свою надежду, что готов страдать бесконечно, и в моей боли столько радости, что я изнываю от наслаждения».

Читая старинную поэзию и романы наших предков, можно многому научиться, ибо наши предшественники имели необыкновенный дар выражать неоспоримую и очевидную истину, которую мы не желаем признавать. Научившись у своих предков поворачиваться к этой истине лицом и говорить о том, что видим, мы начнем осознавать силы, действующие внутри нас. Далеко не случайно вся романтическая литература от «Тристана и Изольды» до «Ромео и Джульетты» и далее вплоть до современных романов наполнена страданием и смертью. Кажется, что сама сущность романа требует для его развития особых условий: невероятных и странных событий, непреодолимых препятствий и нечеловеческой вражды. Столкнувшись с невозможностью существования романтической любви в реальном мире, многие архетипические любовники, подобно Ромео и Джульетте, предпочитают умереть одновременно.

Что же представляет собой тот идеализм, который настолько силен, что заставляет предпочесть смерть и надежду на иной мир совершенной жизни в этом мире? Что так сильно привлекает нас в страданиях, если мы постоянно попадаем в то пламя, в котором уже не раз горели?

Отношения Джорджа и Марии зависят от личностных качеств Джорджа и Марии. Их отношения отражают их чувственную жизнь и являются для них уникальными. Если на эти отношения влияет анима, они отражают не столько особенности их личности, сколько игру живущих в них архетипических фантазий. Люди превращаются в актеров, играющих коллективные роли в бессознательных фантазиях, в том числе роли любовников, скандалистов, воинов… …Анима не вводит человека в пространство чувств, а, наоборот, выводит из него. Выполняя функцию связи сознания с бессознательным, она препятствует осознанию чувства, вытесняя его в бессознательное и превращая человеческое в обезличенное. Она привносит в сознание иные образы и суждения, не имеющие отношения к миру, в котором живут люди.

Когда человек «влюбляется», он выходит из пространства любви в жажде поклонения своей женщине-душе. Анима немедленно приступает к вытеснению земных отношений из человеческого измерения. Любовь — теперь уже не просто любовь, а божественный экстаз. Присутствие рядом любимого приносит не покой и счастье, а неземное блаженство. Но, как только душа устремляется к иной, негативной стороне архетипа, плохое настроение становится причиной ссоры или разрыва, недостаток внимания превращается в предательство, а любой взгляд на другого мужчину или женщину оказывается самым подходящим поводом для взрыва ревности. Каждое рядовое событие неизбежно превращается в часть драмы. Анима может только отвлечь человека от повседневной жизни, превратив его в участника вселенской драмы.

Удивительно, что в этот момент мужчина особенно остро чувствует свою уникальность и индивидуальность, несмотря на то, что с окружающими людьми, за исключением его возлюбленной, ничего не происходит. Фактически именно тогда он расстается со своей индивидуальностью. Любовники теряют свою идентичность, превращаясь в Тристана и Изольду или в Ромео и Джульетту, то есть в актеров коллективного спектакля, сценарий которого давно предопределен, а все сцены заранее известны. Это сущая правда, ибо человек прекращает быть самим собой и становится действующим лицом всемирной драмы, где испытывает такой накал чувств, который так отличается от повседневных ощущений, что в первый момент наступает экстаз.

Но, подобно Семеле, настоявшей, чтобы Зевс появился перед ней в божественном облике, человеческие отношения просто сгорают, подверженные воздействию безликой божественной энергии, сосредоточенной в проекциях анимы и анимуса. Часто говорят, что чувства «перегорели». Это полная правда. Люди настолько измождены воздействием испепеляющего накала романтической любви, пытаясь жить среди присущих ей восторгов, баталий, расставаний и встреч, что в конце концов им становится абсолютно нечего терять, ибо не остается ни жизненных сил, ни доброй воли, ни эмоциональной связи — ничего, что свойственно любви и преданности в обычной человеческой жизни.
Нет ничего удивительного в том, что многие из нас чувствуют горечь, оказавшись вовлеченными в танец иллюзий. Тогда они обвиняют романтическую любовь в однообразии, считая ее бессмысленной симуляцией, и вообще отказываются от любви. Однако существует иной, более благоприятный выход из этого танца. У человека возникает потребность закончить танец, узнав скрытую за иллюзией правду. И снова мы задаемся вопросом: почему божественное озарение пришло к нам не в религиозном переживании, а через любовь, проекции и иллюзии? Ответ приводит нас в изумление. Это произошло из-за отсутствия религиозной жизни, а пространство духа притягивает и захватывает нас, где придется. У нас существуют церкви, убеждения, догмы, мы имеем право на собственное мнение и массу возможностей для встреч и общения. При этом у нас отсутствует религиозная жизнь, ибо мы обращаем слишком мало внимания на душу, то есть на внутренний мир.

Людей так утомляют повторяющиеся сюжеты и трагический финал романтической любви, что они начинают сомневаться, существует ли вообще то, что называется «любовью». Безусловно, да. Но иногда мы должны серьезно изменить свою установку, прежде чем узнаем, что такое любовь, и отвести ей соответствующее место в жизни.

Любовь между людьми — одна из абсолютных реальностей человеческой природы. Точно так же как Психея, душа, была одной из богинь греческого пантеона, так и образ любви по имени Эрос занимал там принадлежащее ему место. Ибо греки понимали, что любовь, являясь архетипом коллективного бессознательного, вечна и универсальна для всего человечества. И поэтому они относили Любовь к разряду богов. Поскольку Любовь является архетипом, она имеет свой характер, свои «черты», свою «личность». Подобно богу, любовь ведет себя как личность, живущая в бессознательном, как самостоятельная психическая сущность. Любовь является полной противоположностью Эго человека; она пришла в этот мир задолго до его появления и останется там после того, как Эго его покинет. Любовь — это что-то (или кто-то) живущее у меня внутри. Любовь — это сила, действующая изнутри и позволяющая Эго смотреть на себя со стороны, считать свою принадлежность к человеческому роду некоторой ценностью, которую следует оберегать, а не использовать.

Таким образом, если я говорю «люблю», это не означает, что люблю именно я; в действительности есть Любовь, которая действует через меня. Любовь — это не столько то, что я делаю, сколько то, что я из себя представляю. Любовь — это не действие, а состояние бытия, отношение, привязанность к другому земному человеку, идентификация с ней или с ним, которая просто возникает у меня внутри независимо от моих стремлений и желаний.

Это состояние бытия может выражаться в том, что я делаю, как я отношусь к людям, но его нельзя свести до уровня «действия» или поступка. Это внутреннее чувство. Гораздо чаще, чем мы это себе представляем, любовь действует как божественная алхимия, если мы следуем совету шекспировской Корделии: «Люби и храни молчание».
Независимо от нашего мнения любовь оказывается такой, какой ей следует быть. Неважно, сколько собственных моделей или какую часть своей личности мы вкладываем в понятие «любовь», все равно она сохраняет свой неизменный характер. Ее существование и ее природа не зависят от моих иллюзий, моих мнений и моих притворств. Любовь отличается от тех ожиданий, к которым привела меня моя культура, от желаний моего Эго, от сентиментальной темы и опустошающих страстей, о которых меня научили мечтать. Но любовь оказывается реальностью, она становится тем, что я из себя представляю, а не тем, чего требует мое Эго.

Это о любви нам нужно знать. Иначе мы никогда не сможем честно взглянуть на то, как мы себя обманываем. Иногда люди говорят: «Не заставляй меня разрушать свои иллюзии, иначе у меня ничего не останется!» Нам кажется, что любовь — это «дело рук человеческих», словно мы изобретаем и выдумываем по собственному желанию. И хотя романтическая любовь оказывается не такой, как мы думали, остается земная любовь, которая нам присуща, и эта любовь будет с нами даже после того, как исчезнут все наши проекции, иллюзии и выдумки.

Человеческая любовь настолько омрачена чрезмерными страданиями и переживаниями романтизма, что мы лишаемся возможности относиться к ней так, как она того заслуживает. И мы с трудом понимаем, что должны ее искать, отправляясь в странствие. Но в процессе осознания характерных черт и свойств любви мы начинаем находить любовь в самих себе. Она открывается в наших чувствах, в спонтанном потоке тепла, направленного на другого человека, в маленьких и едва заметных «привязанностях», составляющих скрытую ткань нашей повседневной жизни.

Любовь — это существующая внутри нас сила, которая утверждает ценность другого человека, принимая его таким, какой он есть. Земная любовь утверждает личность, которая действительно существует, а не идеал, который мы хотим представить, и не проекцию, рожденную в нашем воображении. Любовь — это внутренний бог, который открывает нам глаза на красоту, ценность и содержательность другого человека. Любовь заставляет нас ценить личность как единую, индивидуальную самость, а это означает, что мы принимаем и негативную, и позитивную стороны личности, и несовершенства, и достоинства. Когда человек по-настоящему любит другого человека, а не проекцию, он любит и тень этого человека. Один человек целиком принимает другого человека.
Земная любовь побуждает мужчину видеть внутреннюю ценность женщины. Таким образом, любовь приводит его к почитанию этой женщины и служению ей, а не к попыткам использовать ее для удовлетворения потребностей своего Эго. Когда мужчиной руководит любовь, он сосредоточен на потребностях женщины и ее благополучии, а не замыкается на своих желаниях и прихотях.

Любовь изменяет нашу систему ценностей. Благодаря любви мы видим, что другой человек обладает такой же ценностью в космосе, как и мы сами. Он становится для нас настолько значимым, что мы хотим, чтобы он был целостным, жил полной жизнью и умел ею наслаждаться, то есть обладал тем, чем хотели бы обладать мы сами.

В мире бессознательного любовь является одной из великих сил, обладающих энергией, позволяющей трансформировать Эго. Любовь является такой силой, которая привлекает Эго к тому, что существует за его пределами, за рамками его планов, за границами его империи, за чертой его безопасности. Любовь связывает Эго не только с человечеством, но и со всеми богами внутреннего мира.
Значит, по своей природе любовь — прямая противоположность эгоцентризма. Мы слишком свободно оперируем словом «любовь». Мы пользуемся им, чтобы обозначить все требования другого человека, связанные с проявлением внимания, силы или обеспечением безопасности и развлечений. Но, если мы осматриваемся вокруг в поисках удовлетворения собственных «потребностей», желаний, мечтаний и нашей власти над людьми, это не любовь. Любовь прямо противоположна желаниям Эго и применению силы. Она ведет нас в ином направлении — к доброте, ценностям и потребностям других.

По своей сути любовь является благодарностью, признанием ценности другого человека: она побуждает мужчину почитать женщину, а не использовать ее, задаваться вопросом, что он может сделать для нее. И, если женщина относится к нему с любовью, она будет иметь по отношению к нему такую же установку. Наверное, архетипическую природу любви нельзя выразить лучше, чем ее выразил апостол Павел: Любовь долго страдает, и это благо; любовь не есть зависть; любовь не кичится собою, она не самодовольна… Любовь не ищет особого пути, ее не легко добиться, она не боится зла… переносит все, верит во все, надеется на все и терпелива ко всему.

Любовь не бывает несчастной, но любые пророчества, связанные с ней, не оправдаются, любые речи, связанные с ней, оборвутся, любые знания о ней приведут к ее исчезновению.
Вот краткое и очень красивое изречение, раскрывающее разницу между Эго, поглощенным собственными интересами, и Эго, находящимся под влиянием любви. Мое Эго сосредоточено только на самом себе, но «любовь долго страдает, и это благо». Мое Эго завистливо, всегда занято поисками обесценивающих его иллюзий абсолютной силы и власти, но «любовь не кичится собою, она не самодовольна». Мое Эго, поглощенное эгоцентризмом, будет всегда тебя предавать, но «любовь не бывает неудачной». Мое Эго знает лишь, как укрепить себя и свои желания, но «любовь не ищет особого пути». Любовь утверждает все, что существует в жизни: «переносит все, верит во все, надеется на все».

Вот почему мы делаем для романтической любви исключение, и в этом заключается главная противоположность между земной и романтической любовью. Романтизм должен по самой своей природе перейти в эгоизм. Романтизм не называет любовью то, что направлено на другого человека. Страсть романтической любви всегда направлена на наши собственные проекции, ожидания, фантазии. В самом прямом смысле это не любовь к другому человеку, а любовь к себе.

Теперь должно стать понятно, почему в отношениях, построенных на проекции, отсутствует элемент земной любви. Влюбляясь, мы не видим личность, а пленяемся ею, ибо она отражает нам образ бога или богини, а это не что иное, как любовь к самому себе, а к не другому. Несмотря на мнимую прелесть любовных фантазий, мы фактически концентрируем сознание на себе.

Подлинная любовь начинается лишь с того момента, когда один человек стремится узнать другого, понять, что он собой представляет как обыкновенный, земной человек, начинает его любить именно в этом качестве и заботиться о нем.

…Быть способным на настоящую любовь — значит стать зрелым, имея реалистичные ожидания в отношении другой личности. Это означает принимать на себя ответственность за собственное счастье и горе, никогда не ожидать того, что нас осчастливит другой, и не возлагать на него вину за свое плохое настроение и бездеятельность.

Сконцентрировавшись на собственных проекциях, мы сосредоточены на себе. И та страсть и любовь, которую мы чувствуем при наличии своих проекций, является рефлексивной, возвращенной любовью к самому себе.
И опять мы сталкиваемся с парадоксом романтической любви. Он заключается в том, что нам следует любить свои проекции, а потому — любить самих себя. В романтических отношениях любовь к самому себе совершенно искажена. Она становится эгоцентричной, теряя свою индивидуальную природу. Но если мы научимся искать ее на нужном уровне, любовь к себе станет истинной и крепкой. В ней сосредоточен второй великий поток энергии, который питает романтическую любовь — архетипического спутника земной любви, второе лицо Эроса.

Нам следует относиться с почтением к тем частям своего бессознательного, которые мы проецируем вовне. Когда мы любим свои проекции и преклоняемся перед романтическими идеалами и фантазиями, мы тем самым утверждаем бесценную сущность своего целостного Я. Вся суть в том, чтобы, любя себя, не впасть в эгоизм.

Много лет тому назад одна моя мудрая подруга дала прекрасное определение земной любви, назвав ее «любовью, которая превращает зерна в муку». Она была абсолютно права: если у нас будет достаточно рефлексии и скромности, то в этой фразе мы обнаружим самую суть земной любви. Это выражение позволяет нам увидеть различие между земной любовью и романтизмом. Превращение зерен в муку — очень простая деятельность, от которой не бросает в дрожь. Но она символизирует отношение, сводящее любовь к земному уровню. Она воплощает в себе желание жить обычной жизнью, найти смысл в решении простых, неромантических задач: как зарабатывать на жизнь, строить семейный бюджет и не выходить за его рамки, убирать дом и кормить проснувшегося среди ночи ребенка. «Превращать зерна в муку» — значит находить ценность и красоту в повседневной жизни, а не заниматься вечным поиском космической драмы, наслаждения или неземной страсти где бы то ни было. «Измельчение зерен» означает открытие сакрального в простом и обыденном. То же самое символизирует процесс очищения риса от шелухи монахами дзен-буддистами, вращение колеса Ганди, видение апостола Павла. Юнг как-то сказал, что чувство возникает из малого. Это имеет прямое отношение к человеческой любви. Настоящая, подлинная связь возникает между двумя людьми при совместном решении маленьких задач, в часы спокойного разговора на закате дня, когда оба слышат мягкие слова понимания, в повседневном сотрудничестве, при поддержке в трудную минуту, в маленьком подарке в тот момент, когда его менее всего ждут, в проявлении спонтанного жеста любви.

Когда любящие по-настоящему привязаны друг к другу, они хотят расширить, насколько это возможно, спектр совместной деятельности. Даже самые рутинные и трудные занятия люди превращают в радостный и привлекательный эпизод жизни. Романтическая любовь, наоборот, длится ровно столько времени, сколько каждый из влюбленных может удержаться «на высоте», пока не закончатся деньги и развлечения перестанут доставлять удовольствие. «Превращение зерен в муку» означает, что два человека переносят любовь из воздушного пространства ярких несбыточных фантазий в земной, реальный мир.

Любовь с удовольствием делает многое из того, что кажется скучным Эго. Любовь готова иметь дело с плохим настроением и неразумностью другого человека. Она с радостью постоянно готовит завтрак и сохраняет семейный бюджет. Любовь желает заниматься «перемалыванием» всех жизненных забот, ибо она связана с личностью, а не с проекцией.
Земная любовь видит в другом человеке личность и строит с ним индивидуальные отношения.
Романтическая любовь видит в нем лишь исполнителя роли в хорошо известной драме.

Земная любовь позволяет мужчине видеть в женщине полноценную и независимую личность и оказывать ей необходимую поддержку в том, чтобы она оставалась собой. Романтическая любовь постоянно твердит, какой должна быть женщина с точки зрения романтизма — идентичной аниме. Пока мужчина находится во власти романтической любви, он поддерживает женщину лишь до тех пор, пока она стремится измениться, чтобы отражать проецируемый им идеал. Романтизм никогда не приносит счастья в отношениях с другими людьми, такими, какие они есть.
Земная любовь непременно включает в себя дружбу: дружбу в партнерстве, в браке, дружбу между мужчиной и женщиной. Если мужчина и женщина — истинные друзья, они знают все слабости и недостатки друг друга. Они больше настроены на то, чтобы помогать партнеру и наслаждаться любимым, чем выискивать у него недостатки и промахи.

В романтической любви дружба невозможна. Романтизм и дружба — абсолютно противоположные силы по своей природе и мотивам. Иногда люди говорят: «Я не хочу становиться другом своему мужу (жене), ибо дружба уничтожит всю романтику нашего брака». Это чистая правда: дружба прекращает искусственную драму и устраняет из отношений страсть и накал, но она же удаляет из отношений эгоизм, заменяя драму чем-то человечным и земным.

Если мужчина и женщина — друзья, значит, они в той же мере добрые «соседи» и любовники; их связь начинает соответствовать заповеди Христа: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Одно из самых резких противоречий романтической любви состоит в том, что каждый влюбленный относится к своим друзьям великодушнее и мягче, чем он когда-либо относился к своему возлюбленному! Когда люди общаются с друзьями, они очаровательны, отзывчивы и великодушны. Но, приходя домой, они очень часто дают волю своему гневу, обидам, настроениям и фрустрациям, связанным с другим.

Когда два человека «влюбляются», о них обычно говорят, что они стали «больше, чем друзья». Но проходит какое-то время, и оказывается, что они стали гораздо «меньше», чем друзья.

Большинство считает «влюбленность» более интимной и более значимой, чем «простая» дружба. Но почему же тогда влюбленные отказывают друг другу в самоотверженности, доброте и доброй воле — в том, что они готовы дать своим друзьям? Люди не обременяют друзей своими проекциями, не заставляют их играть роль козлов отпущения в приступах плохого настроения, делать их счастливыми и обеспечивать им полноту жизни. Почему же влюбленные налагают такие обязательства друг на друга? Это происходит потому, что культ романтизма приучил нас ожидать, что все проекции воплотятся, все желания исполнятся и все фантазии окажутся истинной правдой, если есть человек, в которого мы «влюбились». В одном из брачных обрядов жених и невеста говорят друг другу одну-единственную фразу: «Ты станешь моим лучшим другом».

Так они постигают науку, как становиться друзьями в совместной жизни, что делать, чтобы отношения имели все характерные черты, присущие дружеским; они учатся ставить эти отношения во главу угла при распутывании сложных узлов любовных отношений.

Мы можем многое узнать о человеческой любви, обратившись к восточной культуре и ее традициям.

Проведя какое-то время в Индии и Японии, я видел там браки и любовные отношения, которые строились отнюдь не на романтизме, а на теплой, внимательной и терпеливой любви. Индусы — непревзойденные мастера в искусстве земной любви. Мне кажется, это произошло потому, что они никогда не старались строить взаимоотношения, опираясь на романтическую любовь. Индусы автоматически разделяют все, что обычно смешивают на Западе: они знают, как поклоняться аниме, архетипам и богам — обитателям внутреннего мира. Они знают, как сохранить свои переживания божественности, и умеют отличать их от брачных и личных отношений.

Индусы воспринимают внутренний мир на символическом уровне. Они переводят архетипы в образы и внешние символы через храмовое искусство и аллегорический ритуал. При этом они никогда не проецируют богинь и богов на жен и мужей. Они относятся к воплощенным архетипам как к символам иного мира и считают себя обыкновенными людьми. Поэтому они не предъявляют партнеру нереальных требований и не разочаровываются друг в друге.

Индус не требует от жены стать анимой, взять его в другой мир или воплотить в себе все совершенство и накал его внутреннего мира. Поскольку лирическое религиозное переживание до сих пор составляет часть индийской культуры, индусы не стремятся подменить брачные и земные отношения соединением с душой! Они находят своих богов в храме, в процессе медитации, а иногда видят их в гуру. Они не заставляют насильно стать внутренними внешние отношения. Сначала западный мужчина не решается следовать тем путем, которым идут индусы. Такая любовь его не впечатляет, она кажется ему недостаточно теплой и страстной, чтобы удовлетворять западному романтическому вкусу. Но, продолжая спокойно и внимательно наблюдать, он приходит в изумление от предрассудков западной культуры, и его берут сомнения в том, что романтическая любовь оказывается единственной подлинной любовью. Для индийских брачных отношений характерна спокойная постоянная нежность и глубокая эмоциональная связь. Они стабильны, ибо не включаются в свойственные западному человеку драматические колебания между «влюбленностью» и «разочарованием» обожанием и освобождением от иллюзий.

В традиционном индийском браке обязательства мужчины перед женой не зависят от «влюбленности» в нее. Так как он ни разу не был «влюблен», он не может «разочароваться». Его отношение к жене зиждется на том, что он любит ее, а не влюблен в идеал, который на нее проецирует. Его отношения не прекращаются в один прекрасный день вследствие «разочарования» или встречи с другой женщиной, оказавшейся новым экраном для его проекций. Он имеет обязательства перед женой и семьей, а не перед проекцией.

Мы привыкли считать себя более «рассудительными» по сравнению с простыми индийцами.
Но в сравнении с ними среднестатистический житель Запада подобен быку с кольцом в ноздрях, который следует за своими проекциями от одной женщины к другой, ни с одной из них не вступая в близкие отношения и при этом, не возлагая на себя никаких обязательств. В сфере чувств, любви и интимности индусы обладают дифференцированным, высокоразвитым и утонченным сознанием. В этой сфере они преуспели гораздо больше нас.

Одно из самых интересных и поразительных моих наблюдений в отношении индусов, следующих своим традициям, связано с тем, насколько раскрепощенными и психологически здоровыми являются их дети. Дети в индийских семьях никогда не вырастают невротиками, ибо им не присущи внутренние конфликты, свойственные многим детям на Западе. Они постоянно купаются в человеческих эмоциях, ощущая мирный и спокойный эмоциональный поток между родителями. Они чувствуют стабильность, незыблемую безмятежную атмосферу семейной жизни. Их родители постоянно между собой договариваются, поэтому дети не слышат, как они обвиняют друг друга в том, почему брак «потерял всякий смысл». Угроза расставания и развода не витает над ними, как призрак.

Мы, люди, живущие на Западе, не можем повернуть время вспять. Мы не в состоянии пойти тем путем, которым пошли индусы. Мы не можем разрешить противоречие Запада, имитируя привычки и установки людей Востока, и претендовать на то, чтобы иметь «восточную» душу вместо «западной». Нам приходится иметь дело со своим «западным» бессознательным, со своими «западными» психическими травмами. Нам следует отыскать целебное средство в собственной «западной» душе. Выпив любовное зелье, мы включились в романтическую эпоху своей эволюции, и единственный путь выхода из нее — путь вперед. Мы не можем ни возвратиться, ни топтаться на месте.

Тем не менее мы можем научиться у жителей Востока способности выходить за границы своего Я, за рамки своих предпочтений и верований, чтобы увидеть новую перспективу. Нам нужно научиться этому, чтобы подойти к любви с разных сторон, не обременяя себя культурными догмами.
Мы можем узнать, что отношения между людьми неотделимы от дружбы и долга. Мы можем понять, что суть любви не в том, чтобы использовать другого для достижения своего счастья, а в том, чтобы поддерживать человека, которого любим. Мы можем открыть нечто очень важное и поразиться своему открытию: мы всегда больше нуждались в том, чтобы любить самим, а не быть любимыми.

Обсуждение закрыто.

Copyright © . Центр психологической помощи в Санкт-Петербурге.